Кузмин Михаил Алексеевич

(1872 — 1936)

Жить красиво, наверное, хотели бы многие, а уж люди творчества — непременно. Но только определение того, что это значит, у всех может быть разным. Михаил Кузмин с юного возраста формулирует для себя принципы красоты и восторга: «Я положительно безумею, когда только касаюсь веков около первого; Александрия, неоплатоники, гностики меня сводят с ума и опьяняют, или скорее не опьяняют, а наполняют каким-то эфиром; не ходишь, а летаешь, весь мир доступен, всё достижимо, близко...» Мировоззрение музыкального юноши, его мечты «о прекрасной ясности» основываются на учении античных философов-идеалистов о красоте, проникающей во все сферы жизни, будь то высокие или низменные, являющейся уникальной частью бытия, воплощающейся в совершенной любви и через неё преображающей человеческую природу. Знаменательная, любопытная, выходит, была атмосфера жизни в том районе города Ярославля в 1872 году XIX века в семье дворянина, морского офицера в отставке, члена Ярославского окружного суда, где и родился седьмой по счету ребенок, будущий композитор и поэт, понесший по жизни эти принципы. Он благополучно пронес их через годы обучения в гимназии города Саратова, куда вся семья переехала вместе с отцом, получившим новое место службы, а потом и в гимназии Санкт-Петербурга, где окончательно поселились в 1884 году. Юноша много занимается музыкой, пишет романсы, прологи, тексты и музыку к известным операм. Проведя лето 1891 года после окончания гимназии в усадьбе Караул в Тамбовской губернии у однокашника, будущего великого дипломата Георгия Чичерина, Михаил Кузмин поступает в Петербургскую консерваторию, где его учителями были Н.А. Римский-Корсаков, А.К. Лядов и Н.Ф. Соловьев, где он пишет много музыки — романсы и оперы —"Елена" (на основе «Античных стихотворений» Леконта де Лиля), «Клеопатра» и «Эсмеральда» (по сюжету «Собора Парижской Богоматери» Гюго), активно изучает немецкий и итальянский языки, познает французскую, немецкую, итальянскую музыку, расширяет свои литературные взгляды.

«Наполненный эфиром» молодой человек путешествует с нежными друзьями по всему миру в 1885 и 1887 годах — Греция, Египет, Италия. Плавание по Нилу, пирамиды Гизы, Константинополь, Афины, Смирна, Александрия, Каир, Мемфис, Рим, Мюнхен. И в это же время первые из сохранившихся опытов Кузмина в стихах и прозе. Вернувшись в Петербург, Михаил Алексеевич окончательно определяет свою двойственность не только в личной жизни, но как человека, у которого «русофильство и византизм органично сочетаются с виртуозно играющим европеизмом». Глазам удивлённых современников он представал как «изящный стилизатор, жеманный маркиз в жизни и творчестве — и в то же время подлинный старообрядец, любитель деревенской русской простоты, одевавший периодически армяк и картуз с «кучерской бородкой». Творческие же кризисы Кузмин ознаменовывает поисками своего предназначения, странствуя по скитам олонецких и поволжских раскольников, изучая традиции староведческого духовного пения, собирая древние рукописи с «крюковой нотацией», что означает особый тип нотной графики из глубин европейского Возрождения. Возможно, поэтому поэт в представлении современников выглядел фигурой загадочной — «отчасти ввиду неразрешимых противоречий своего мировоззрения», как изящно комментировали поклонники.

А в поклонниках не было нехватки. Хотя как литератор Кузмин дебютировал довольно поздно, его первая публикация в 1905 году в полулюбительском «Зелёном сборнике стихов и прозы» вызвала интерес корифеев поэзии, его привлекли к сотрудничеству в символистском журнале «Весы» и убедили заниматься прежде всего литературным, а не музыкальным творчеством. В 1907 году появились новые прозаические произведения, а в 1908 году вышла первая книга стихов «Сети». Дебюту Кузмина сопутствовал громкий успех и признание со стороны критиков-модернистов, он продолжает писать «нарочито офранцуженную» прозу до конца 1910 х годов, но также и романы, повести и рассказы, в основном искусно стилизованные под позднеантичную прозу или характерные для XVIII века плутовские романы странствий.

Кузмина-поэта влечет эллинистическая Александрия, французский «галантный век», закрытые общины русских старообрядцев, а также другие периоды художественного декаданса, доживания и распада цивилизации, прошедшей долгий и многотрудный путь культурного развития: «сложные, смутные настроения при дымных закатах в больших городах, до слёз привязанность к плоти, печаль кончившихся вещей, готовность на лишения, какая-то пророческая веселость, вакхика и мистика, и сладострастие — всё это представляется мне... в древних культах...».

И ведь эта вакханалия любви, красоты и декаданса смогла каким-то волшебным образом не столкнуться с вакханалией революционных жестокостей и беспределов — после революции Михаил Кузмин остался в России и со временем превратился в авторитетного мэтра для нового поколения ленинградских поэтов и литераторов. Ради заработка принимал участие в театральных постановках в качестве музыкального руководителя, писал театральные рецензии, сотрудничал как композитор с созданным в 1919 году Большим драматическим театром, в 1922–1923 годах был лидером группы «эмоционалистов», которая издавала под его редакцией литературный альманах «Абраксас».

В 1929 году чудом пробил стену идеологической цензуры последний его поэтический сборник «Форель разбивает лёд», стихи которого отличаются многообразием метрики, сновидческой образностью, исчезновением прежней жеманной лёгкости, сложными для интерпретации отсылками к гностицизму, на смену «прекрасной ясности» 1910 х годов приходят стихи затемнённые, герметичные, недоступные для окончательной дешифровки, свидетельствующие о движении автора в сторону сюрреализма.

Сам он свое место в творческой жизни собратьев и итог творчества определял, как всегда, без надрыва, свойственного этой публике, признавая себя эрудитом в трёх следующих областях: «один период в музыке: ХVIII век до Моцарта включительно, живопись итальянского квадроченто и учение гностиков». И, заболев воспалением легких, умер 1 марта 1936 года в Ленинграде, по воспоминаниям свидетелей, как и жил: «умер исключительно гармонически всему своему существу: легко, изящно, весело, почти празднично». Наверное, истинное поклонение красоте и ее истокам и вправду может творить чудеса в этом мире.

Кузмин Михаил Алексеевич

Жить красиво, наверное, хотели бы многие, а уж люди творчества — непременно. Но только определение того, что это значит, у всех может быть разным. Михаил Кузмин с юного возраста формулирует для себя принципы красоты и восторга: «Я положительно безумею, когда только касаюсь веков около первого; Александрия, неоплатоники, гностики меня сводят с ума и опьяняют, или скорее не опьяняют, а наполняют каким-то эфиром; не ходишь, а летаешь, весь мир доступен, всё достижимо, близко...» Мировоззрение музыкального юноши, его мечты «о прекрасной ясности» основываются на учении античных философов-идеалистов о красоте, проникающей во все сферы жизни, будь то высокие или низменные, являющейся уникальной частью бытия, воплощающейся в совершенной любви и через неё преображающей человеческую природу. Знаменательная, любопытная, выходит, была атмосфера жизни в том районе города Ярославля в 1872 году XIX века в семье дворянина, морского офицера в отставке, члена Ярославского окружного суда, где и родился седьмой по счету ребенок, будущий композитор и поэт, понесший по жизни эти принципы. Он благополучно пронес их через годы обучения в гимназии города Саратова, куда вся семья переехала вместе с отцом, получившим новое место службы, а потом и в гимназии Санкт-Петербурга, где окончательно поселились в 1884 году. Юноша много занимается музыкой, пишет романсы, прологи, тексты и музыку к известным операм. Проведя лето 1891 года после окончания гимназии в усадьбе Караул в Тамбовской губернии у однокашника, будущего великого дипломата Георгия Чичерина, Михаил Кузмин поступает в Петербургскую консерваторию, где его учителями были Н.А. Римский-Корсаков, А.К. Лядов и Н.Ф. Соловьев, где он пишет много музыки — романсы и оперы —"Елена" (на основе «Античных стихотворений» Леконта де Лиля), «Клеопатра» и «Эсмеральда» (по сюжету «Собора Парижской Богоматери» Гюго), активно изучает немецкий и итальянский языки, познает французскую, немецкую, итальянскую музыку, расширяет свои литературные взгляды.

«Наполненный эфиром» молодой человек путешествует с нежными друзьями по всему миру в 1885 и 1887 годах — Греция, Египет, Италия. Плавание по Нилу, пирамиды Гизы, Константинополь, Афины, Смирна, Александрия, Каир, Мемфис, Рим, Мюнхен. И в это же время первые из сохранившихся опытов Кузмина в стихах и прозе. Вернувшись в Петербург, Михаил Алексеевич окончательно определяет свою двойственность не только в личной жизни, но как человека, у которого «русофильство и византизм органично сочетаются с виртуозно играющим европеизмом». Глазам удивлённых современников он представал как «изящный стилизатор, жеманный маркиз в жизни и творчестве — и в то же время подлинный старообрядец, любитель деревенской русской простоты, одевавший периодически армяк и картуз с «кучерской бородкой». Творческие же кризисы Кузмин ознаменовывает поисками своего предназначения, странствуя по скитам олонецких и поволжских раскольников, изучая традиции староведческого духовного пения, собирая древние рукописи с «крюковой нотацией», что означает особый тип нотной графики из глубин европейского Возрождения. Возможно, поэтому поэт в представлении современников выглядел фигурой загадочной — «отчасти ввиду неразрешимых противоречий своего мировоззрения», как изящно комментировали поклонники.

А в поклонниках не было нехватки. Хотя как литератор Кузмин дебютировал довольно поздно, его первая публикация в 1905 году в полулюбительском «Зелёном сборнике стихов и прозы» вызвала интерес корифеев поэзии, его привлекли к сотрудничеству в символистском журнале «Весы» и убедили заниматься прежде всего литературным, а не музыкальным творчеством. В 1907 году появились новые прозаические произведения, а в 1908 году вышла первая книга стихов «Сети». Дебюту Кузмина сопутствовал громкий успех и признание со стороны критиков-модернистов, он продолжает писать «нарочито офранцуженную» прозу до конца 1910 х годов, но также и романы, повести и рассказы, в основном искусно стилизованные под позднеантичную прозу или характерные для XVIII века плутовские романы странствий.

Кузмина-поэта влечет эллинистическая Александрия, французский «галантный век», закрытые общины русских старообрядцев, а также другие периоды художественного декаданса, доживания и распада цивилизации, прошедшей долгий и многотрудный путь культурного развития: «сложные, смутные настроения при дымных закатах в больших городах, до слёз привязанность к плоти, печаль кончившихся вещей, готовность на лишения, какая-то пророческая веселость, вакхика и мистика, и сладострастие — всё это представляется мне... в древних культах...».

И ведь эта вакханалия любви, красоты и декаданса смогла каким-то волшебным образом не столкнуться с вакханалией революционных жестокостей и беспределов — после революции Михаил Кузмин остался в России и со временем превратился в авторитетного мэтра для нового поколения ленинградских поэтов и литераторов. Ради заработка принимал участие в театральных постановках в качестве музыкального руководителя, писал театральные рецензии, сотрудничал как композитор с созданным в 1919 году Большим драматическим театром, в 1922–1923 годах был лидером группы «эмоционалистов», которая издавала под его редакцией литературный альманах «Абраксас».

В 1929 году чудом пробил стену идеологической цензуры последний его поэтический сборник «Форель разбивает лёд», стихи которого отличаются многообразием метрики, сновидческой образностью, исчезновением прежней жеманной лёгкости, сложными для интерпретации отсылками к гностицизму, на смену «прекрасной ясности» 1910 х годов приходят стихи затемнённые, герметичные, недоступные для окончательной дешифровки, свидетельствующие о движении автора в сторону сюрреализма.

Сам он свое место в творческой жизни собратьев и итог творчества определял, как всегда, без надрыва, свойственного этой публике, признавая себя эрудитом в трёх следующих областях: «один период в музыке: ХVIII век до Моцарта включительно, живопись итальянского квадроченто и учение гностиков». И, заболев воспалением легких, умер 1 марта 1936 года в Ленинграде, по воспоминаниям свидетелей, как и жил: «умер исключительно гармонически всему своему существу: легко, изящно, весело, почти празднично». Наверное, истинное поклонение красоте и ее истокам и вправду может творить чудеса в этом мире.


Стихи О Пскове

Стихи о России

О каких местах писал поэт

Псковской август

Веселушки и плакушки
Мост копытят козами,
А заречные макушки
Леденцеют розами.
По пестро-рябым озерцам
Гребенцы наверчены.
Белым, черным, серым перцем
Лодочки наперчены.
Мельниц мелево у кручи
Сухоруко машется.
На березы каплет с тучи
Янтарева кашица.
Надорвясь, вечерня, шмелем,
Взвякивает узенько.
Белки снедки мелко мелем, —
Тпруси, тпруси, тпрусенька.
Завинти, ветрило, шпонтик, —
Что-нибудь получится!
Всколесила желтый зонтик
На балкон поручица!

Август 1917

А это — хулиганская, — сказала...

...............................................................................
Три дня ходил я вне себя,
Тоскуя, плача и любя,
И, наконец, четвертый день
Знакомую принес мне лень,
Предчувствие иных дремот,
Дыхание иных высот.
И думал я: «Взволненный стих,
Пронзив меня, пронзит других, —
Пронзив других, спасет меня,
Тоску покоем заменя».

И я решил,
Мне было подсказано:
Взять старую географию России
И перечислить
(Всякий перечень гипнотизирует
И уносит воображение в необъятное)
Все губернии, города,
Села и веси,
Какими сохранила их
Русская память.
Костромская, Ярославская,
Нижегородская, Казанская,
Владимирская, Московская,
Смоленская, Псковская.

Вдруг остановка,
Провинциально роковая поза
И набекрень нашлепнутый картуз.
«Вспомни, что было!»
Все вспомнят, даже те, которым помнить-
То нечего, начнут вздыхать невольно,
Что не живет для них воспоминанье.

Второй волною
Перечислить
Второй волною
Перечислить
Хотелось мне угодников
И местные святыни,
Каких изображают
На старых образах,
Двумя, тремя и четырьмя рядами.
Молебные руки,
Очи гор_е_, —
Китежа звуки
В зимней заре.

Печора, Кремль, леса и Соловки,
И Коневец Корельский, синий Сэров,
Дрозды, лисицы, отроки, князья,
И только русская юродивых семья,
И деревенский круг богомолений.

Когда же ослабнет
Этот прилив,
Плывет неистощимо
Другой, запретный,
Без крестных ходов,
Без колоколов,
Без патриархов...

Дымятся срубы, тундры без дорог,
До Выга не добраться полицейским.
Подпольники, хлысты и бегуны
И в дальних плавнях заживо могилы.
Отверженная, пресвятая рать
Свободного и Божеского Духа!

И этот рой поблек,
И этот пропал,
Но еще далек
Девятый вал.
Как будет страшен,
О, как велик,
Средь голых пашен
Новый родник!

Опять остановка,
И заманчиво,
Со всею прелестью
Прежнего счастья,
Казалось бы, невозвратного,
Но и лично, и обще,
И духовно, и житейски,
В надежде неискоренимой
Возвратимого —
Наверно, забыла?

Господи, разве возможно?
Сердце, ум,
Руки, ноги,
Губы, глаза,
Все существо
Закричит:
«Аще забуду Тебя?»

И тогда
(Неожиданно и смело)
Преподнести
Страницы из «Всего Петербурга»,
Хотя бы за 1913 год, —
Торговые дома,
Оптовые особенно:
Кожевенные, шорные,
Рыбные, колбасные,
Мануфактуры, писчебумажные,
Кондитерские, хлебопекарни, —
Какое-то библейское изобилие, —
Где это?
Мучная биржа,
Сало, лес, веревки, ворвань...
Еще, еще поддать...
Ярмарки... там
В Нижнем, контракты, другие...
Пароходства... Волга!
Подумайте, Волга!
Где не только (поверьте)
И есть,
Что Стенькин утес.
И этим
Самым житейским,
Но и самым близким
До конца растерзав,
Кончить вдруг лирически
Обрывками русского быта
И русской природы:
Яблочные сады, шубка, луга,
Пчельник, серые широкие глаза,
Оттепель, санки, отцовский дом,
Березовые рощи да покосы кругом.

Так будет хорошо.

Как бусы, нанизать на нить
И слушателей тем пронзить.
Но вышло все совсем не так, —
И сам попался я впросак.
И яд мне оказался нов
Моих же выдумок и слов.
Стал вспоминать я, например,
Что были весны, был Альбер,
Что жизнь была на жизнь похожа,
Что были Вы и я моложе,
Теперь же все мечты бесцельны,
А песенка живет отдельно,
И, верно, плоховат поэт,
Коль со стихами сладу нет.

1922

Всё тот же сон, живой и давний...

Всё тот же сон, живой и давний,
Стоит и не отходит прочь:
Окно закрыто плотной ставней,
За ставней — стынущая ночь.
Трещат углы, тепла лежанка,
Вдали пролает сонный пес...
Я встал сегодня спозаранку
И мирно мирный день пронес.
Беззлобный день так свято долог!
Всё — кроткий блеск, и снег, и ширь!
Читать тут можно только Пролог
Или Давыдову Псалтирь.
И зной печной в каморке белой,
И звон ночной издалека,
И при лампаде на горелой
Такая белая рука!
Размаривает и покоит,
Любовь цветет проста, пышна,
А вьюга в поле люто воет,
Вьюны сажая у окна.
Занесена пургой пушистой,
Живи, любовь, не умирай!
Настал для нас огнисто-льдистый,
Морозно-жаркий, русский рай!
Ах, только б снег, да взор любимый,
Да краски нежные икон!
Желанный, неискоренимый,
Души моей давнишний сон!

Август 1915